Актер и режиссер Александр Галибин: В театре я нашел то, без чего невозможно жить

Наталья ПАНЧЕНКО

Фото: Тульское объединение центров развития культуры

Народный артист России Александр Галибин представил в тульском пространстве «Девятка» фильм «Сестренка. В основе сюжета – повесть народного поэта Башкортостана Мустая Карима «Радость нашего дома».  Действие картины происходит в годы Великой Отечественной войны в период с конца 1944-го по май 1945-го года. Красноармеец из Башкирской АССР находит в украинской деревне, разрушенной немцами, девочку и отправляет ее в деревню к своим жене и сыну…

Сегодня Александру Галибину исполнился 71 год.

– Александр Владимирович, ваш фильм называется «Сестренка». Сразу ассоциация – братья и сестры… Или вы не поставили «ё», отдавая дань моде?

– Я думал об этом. Я даже думал, заметит ли кто-то, что там нет буквы «ё». Вы первая, кто мне про это говорит. Да, именно «братья и сестры». Мне хотелось, чтобы уже в названии читался некий мотив православия: оно здесь ярко присутствует. Слово важно не только в кино – в жизни вообще. Работая над диалогами в любой картине, я всегда вкладываю в них смыслы, которые, может быть, не сразу и не всем заметны, но они существуют. И они притягивают. Поэтому – именно «сестрЕнка».

– Посмотрев фильм, а потом послушав вас на встрече со зрителями, решила, что вы «сказочник»…

– Да, счастливого возвращения отца с фронта в повести нет, я это придумал. Я знал, что нужен абсолютно оптимистический финал. Все мои картины заканчиваются оптимистично. Мне очень важно, чтобы зритель уходил после просмотра фильма с ощущением душевного подъема. Да и просто я так чувствую детство: в нем есть вера только в лучшее. Поэтому никогда не «гружу» свои картины. Они должны быть добрыми и искренними. Сказочными…

– Кроме того, что вы придумали счастливый конец, почувствовав его необходимость, вы что-то ещё добавляли в сценарий?

– Мы больше убирали, потому что в повести есть сцены, которые снять невозможно. Что-то мы, конечно, привнесли, и это часто у родственников Мустая Карима вызывало несогласие. Но литературный взгляд – это одно, а взгляд образный – совсем другое. Кино – это работа с образом и над образом, и рождает этот образ – слово. Но в результате общий язык мы нашли.

– Ваш фильм рассказывает о войне – без военных действий…

– Так рассказывают о ней и другие фильмы. «Летят журавли», например, или «Баллада о солдате». Но снимать на таком уровне у нас теперь, честно говоря, мало кто может. Почти нет картин, которые я мог бы отметить как в какой-то степени удачные. Снять сегодня военное кино довольно непросто, наверное, потому, что редко кто из нынешних его авторов имеет достаточно знаний о Великой Отечественной войне, может понять чувства тех, кого он выводит на экран… Я не назову сейчас ни одной современной картины, правдиво рассказывающей о том времени, даже самой распиаренной. А мне, как многим людям моего поколения, военная тема слишком дорога, чтобы видеть на экране фальшь.

– Как вам удалось собрать в «Сестренке» взрослых актёров с такими светлыми лицами?

– Так вот и собрал. Ездил, выбирал. Это большая была работа. Я даже изучал башкирский эпос, чтобы понять, каких людей мне хотелось бы видеть в картине: в их лицах должна быть поэтика. Поэтика чувств. Дети, играющие в «Сестренке», – вообще отдельная тема. А Ямиль у нас просто потрясающий. Я искал его больше 9 месяцев…

– А как складывался ваш путь как актера?

– Я родился в Ленинграде и с 11 лет занимался в Театре юношеского творчества у Матвея Григорьевича Дубровина, который придумал этот театр и организовал его во Дворце пионеров имени Жданова (сейчас это Дворец творчества юных). Философия творчества предполагала делать всё самим, своими руками. Мы полностью обслуживали свои спектакли. Сами строили декорации, сами их разбирали, сами шили костюмы, гримировались… Конечно, направляли нас во всем педагоги. И когда я туда попал, а попал я туда случайно, перепробовав занятия во многих кружках, – танцев, легкой атлетики, бокса, фехтования, радиоэлектроники – я с восторгом учился «широкому» актерскому ремеслу.  

– Что за случай привел вас в театральный кружок?

– В мою школу пришёл человек, отбиравший детей в Театр юношеского творчества. Выдержав довольно большой конкурс и придя на занятия, я понял, что нашел то, без чего мне дальше просто невозможно жить. До 17 лет все мое время было занято Театром юношеского творчества. Нет, в школе я, конечно, учился, но все самое главное – было там. И, окончив школу, я твердо знал, где буду учиться дальше.

– Вы тоже собирали декорации, сами гримировались…

– Я занимался в радиокружке, он назывался радиоцех, – вел спектакли, обеспечивая звук. Но когда играл на сцене, спектакль вел кто-то другой. Я приобрел здесь очень важные навыки и хорошо узнал театр изнутри. Что еще для меня важно, я рос вместе с театром, с людьми, которых там встретил, – мы до сих пор дружим. Я формировался здесь как актер и как личность…

– На встрече со зрителями вы много говорили о литературе, о том, как запоем читали в школьном возрасте. Произведения школьной программы вами были прочитаны тоже? Достоевский, Толстой…

– Да. Правда, не все тогда понимал. «Войну и мир», став взрослым, перечитывал несколько раз. Какая удивительная философия у Льва Николаевича относительно и событий 1812 года, и жизни вообще… В 8-м классе к нам пришла прекрасный педагог по литературе Мария Леонидовна (фамилию, к сожалению, не помню). Она знакомила нас не только с авторами и их произведениями из школьной программы. Она открыла нам Хемингуэя, Метерлинка, открыла американских фантастов, которых я очень полюбил. Читали мы и английскую литературу. Изучали поэзию… В Ленинградский концертный зал около Финляндского вокзала ходили на поэтические вечера. Это были потрясающие встречи. Помню выступление в этом концертном зале Клавдии Шульженко. Незабываемо. Одним словом, Мария Леонидовна прививала нам культуру, и я храню все в памяти до сих пор…

– Поскольку мы заговорили о «Войне и мире» Льва Толстого, не могу не спросить об одной из современных экранизаций романа – Сергеем Урсуляком. Он сказал, что, в отличие от Сергея Бондарчука, снимавшего батальные сцены, сосредоточит свое внимание на показе внутренней жизни человека. Вы какую линию предпочли бы показать, если бы снимали фильм по роману?

– Хороший вопрос. Если отвечать коротко – предпочел бы эти линии не разделять. Все едино, как едина человеческая жизнь. Все взаимосвязано и находится в крепчайшей сцепке… Именно об этом, на мой взгляд, и писал Толстой. Если бы я снимал «Войну и мир», подумал бы в первую очередь о теснейшем переплетении в душе каждого внешнего и внутреннего мира, о невозможности разделить эти миры…  

– Вам по окончании школы, и сегодня вы вспомнили об этом на встрече со зрителями, не удалось сразу поступить в театральный институт. «Виноватым» оказался Лопе де Вега?..

– Вы имеете в виду, такой читающий – и вдруг… Но Лопе де Вега «встретился», когда я поступал второй раз. Вместе с другими ребятами стоя у двери приемной комиссии, где проходило собеседование, я не мог понять, почему из аудитории выходят не все, вошедшие в нее. Настала моя очередь предстать перед экзаменаторами. Смотрю – те самые «невышедшие» сидят вдоль стеночки. Человек семь-восемь. Один из членов экзаменационной комиссии спрашивает меня: кто написал «Собаку на сене»? А я это произведение не читал. Читал очень много, а это – не читал. Поприкидывал. Так, собака, сено – Тургенев. Экзаменатор и предложил мне пройти к стеночке. Там у нас, говорит, уже сидят два Тургенева, Чехов, Толстой… Но меня приняли в институт.   

– Почему талантливый Саша Галибин не поступил с первого раза?

– Ответ очень простой. Я прошел все туры. Мне было 17 лет. Небольшого роста, худенький. Курс набирала замечательная актриса БДТ Эмилия Анатольевна Попова. Она отдала предпочтение высоким парням, почти богатырям, выше меня сантиметров на 20-30. И мне сказали буквально следующее: «У нас в этом году такой набор. Вы, к сожалению, в него не вписываетесь. Приходите на следующий год – обязательно примем». И на следующий год я стал студентом курса Рубена Сергеевича Агамирзяна. Конечно, было обидно тогда, я сильно переживал. Но все прошло. Я запомнил: «Набирайтесь сил, опыта и приходите. Возьмём».

– И где набирались сил и опыта?

– Пожелание приемной комиссии я воспринял буквально и сразу на четыре месяца уехал в геологическую экспедицию. Прокладывал дорогу от Петрозаводска до Медвежьегорска. Сколько людей увидел… Увидел, как они работают. Сам много работал. И на заводе хорошо потом потрудился. А до этого служил в учебном театре при институте монтировщиком…

– Пришли учиться к Рубену Сергеевичу…

– В учёбу погрузился с головой. Это был прекрасный период нашего блестящего Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии (ЛГИТМиКа). Какие у нас были педагоги – совершенно выдающиеся. Хотя, скажу откровенно, не взял я всего, что они давали. Мы, как все молодые балбесы, все-таки не относились к учёбе должным образом. Многое потом пришлось «добирать» самостоятельно.

– Разрешали студентам сниматься?

– Не очень, скажем так, разрешали. В первой своей картине «И другие официальные лица» я снимался «подпольно». Будучи студентом-второкурсником. В «Трактире на Пятницкой» играл уже официально, заканчивал четвертый курс.

– Режиссер «Трактира» Александр Файнциммер утвердил вас на роль Пашки Америки сразу?

– Подробностей не знаю, но это стало для меня величайшим событием. Даже сам приезд из Ленинграда в Москву был чем-то чрезвычайным: до того я ни разу не был на «Мосфильме». Прошел пробы – и назад, на занятия. Из самолёта – сразу на прогон «Пяти вечеров» Александра Володина, моего дипломного спектакля. Кстати, чуть не опоздал. А на следующий день пришла телеграмма, что меня утвердили. Честно говоря, я испытал, как сейчас принято говорить, шок. Не ожидал. Работать в картине было необычайно интересно. Продолжал учиться профессии, что называется, прямо на съемочной площадке. Главным учителем, конечно, был режиссер. Но мне помогал и Николай Леонов, автор сценария «Трактира на Пятницкой». Он, будучи человеком из органов, знал о людях воровского мира не понаслышке и, например, показал, как «сбрасывать» руки – вор перед тем, как лезть к кому-то в сумку или в карман, непроизвольно потряхивает кистями рук. Константин Григорьев, исполнивший роль Серого, научил особым образом зажигать спички… Помогали все, и я всех слушал. Что-то брал, что-то – нет.

– Ровная актерская биография, счастливая – и вдруг вы, в 33 года, поступаете в институт учиться профессии режиссера. Как многие актеры, решили снимать сами – так, как хочется вам?

– Дело в том, что актерская работа стала меня выхолащивать. Я начал искать, чем еще мог бы заняться, и тут увидел спектакль режиссера Анатолия Васильева «Серсо». Он привез его в Петербург. Я смотрел эту потрясающую пьесу и не понимал, как она «сделана». Посмотрел один раз, второй и понял, что мне надо знать, как это делается. Пришёл в ГИТИС на режиссерский факультет. Прошел все вступительные испытания на общих основаниях – от собеседования до написания сочинения – и поступил. К слову, я никогда не сидел и не ждал, когда что-то, чего я хочу, на меня свалится. Мое ожидание всегда было активным – я шел туда, где есть какое-то движение, где я мог открыть что-то новое, поделиться чем-то… Как режиссер я поставил уже много спектаклей, причем не только в Петербурге – в Москве, в Новосибирске, в некоторых странах Европы.

– Кстати, такой географический разброс. Как он случился?

– Тогда было тяжелое, и не только для театра, время – 1990-е. Я предлагал поставить пьесу, но никому в Питере это не было нужно. Мне предложили должность главного режиссера в Новосибирском академическом молодежном театре «Глобус» и сказали: «Ставь что хочешь». Я подумал и поехал. Сделал в этом театре, как мне кажется, много интересного. Спектакль «Игроки» Гоголя идет там до сих пор.

– Не переживаете, что приходилось переходить с одного места работы на другое? Имею в виду театры.

– Всегда немного жаль, когда заканчивается работа: спектакль – тот же ребенок, который начинает потом жить своей жизнью, и его поначалу очень не хочется отпускать. Но утешаю себя тем, что на новом месте смогу сделать ещё что-то интересное. Сейчас снимаю фильмы. Жизнь продолжается.