Скульптор Юрий Уваркин: Самое интересное – сам процесс, когда ищешь, мучаешься

Наталья ПАНЧЕНКО

Фото: Геннадий ПОЛЯКОВ

Самой знаменитой тульской «Тёще» 30 октября исполняется 37 лет. С её создателем Юрием Уваркиным – художником, скульптором, автором более двадцати работ, которые нашли себе место на улицах, в скверах и парках нашего города, мы разговариваем в его мастерской, заставленной скульптурами. Здесь и маленькие, и побольше – все полки заставлены ими. А посреди пространства, рядом со столиком мастера и стульями, где мы располагаемся для разговора, возвышается огромная человеческая фигура, над которой Юрий Уваркин сейчас работает.   

– Юрий Алексеевич, даже не верится, что встретились: до вас не дозвониться…

– Я не очень дружу с телефоном, а с компьютером не дружу вообще. Не умею им пользоваться и даже не умею включать. Я не читаю почту, не смотрю сообщения – этим занимается мой секретарь. Если надо с кем-то поговорить, звоню сам.

– Вы можете обходиться в своей работе без техники?

– Если говорить о дизайнере или архитекторе, то им для перелопачивания интерьеров, экстерьеров, возможно, и нужен компьютер. Скульптору, живописцу, графику – идеально без него. Но это моё мнение.

– Вы в профессии с 1985-го года…

– Да. Выставляться начал, ещё будучи студентом.

– Как складывался ваш творческий путь? Не тревожит ли что-то, не нашедшее пока воплощения?

– Я об этом не задумывался, но, коли задан вопрос, спрошу сам – что такое 40 лет в профессии? Мало. Сделано, вот прямо сейчас оглянулся, ещё меньше. Скажу не в качестве оправдания, это пережили все, – в 1990-е годы положение в стране сложилось такое, что было не до творчества. Прокормить семью на то, что оно давало, было невозможно. Куда я только не носил свои работы – они никому не были нужны. Почти пять лет из профессии выпали…

– Чем занимались в эти пять лет? Водили такси?

– И такси водил, и челночил. Как, впрочем, многие.

– Помню, как тяжело переносили этот период и в моральном плане. Люди буквально «ломались». Некоторые из «слома» выйти не смогли…

– Я вышел. И, наверное, даже с большей активностью – сумасшедшей какой-то. Когда всё стало потихоньку восстанавливаться, появилась работа – настоящая, творческая, пошли заказы. Это вдохновило меня больше всего: можно работать и заработать, можно на полтора месяца запереться в мастерской и спокойно заниматься своим делом…

– В начале 2000-х вы жили в Москве…

– Меня пригласили в Москву работать. Чего только не лепил тогда. Кстати, даже оформлением ресторанов занимался.

– Последние годы занимаетесь парковой скульптурой…  

– Да, в 2014 году в Белоусовском парке открылась бронзовая скульптурная композиция «Лебединое озеро». По водной глади плывут мама-лебедь и шесть её птенцов. Всего в Туле установлено около двадцати моих работ. Среди них – «Грибная полянка» в Кремлёвском сквере, скульптура динозавра, прозванная в народе «Памятник тёще». 30 октября ей исполнится 37 лет. А в следующем месяце будет два года самовару. Он расположен на улице Металлистов, рядом с башней Пятницких ворот Тульского кремля. Его установили здесь к 245-летию начала самоварного производства в Туле. В тёмное время суток включается внутренняя подсветка. Я, кстати, не очень доволен этой работой. У меня была несколько другая задумка. Вот, посмотрите, три сохранившихся эскиза к этой работе. К слову, на изготовление скульптуры самовара подали заявки 35 конкурсантов со всей России. После прохождения трёх туров отобрали мои варианты. Комиссия потом выбирала между первым и вторым эскизом. А совсем «юная» моя работа – «Посвящение СВО» – нашла место на территории одного из наших оборонных предприятий. Сдал её в мае. Мои скульптуры в основном из бронзы. Всё, что стоит на улицах Тулы, – бронзовое. Правда, в некоторых местах присутствует и бетон.

– Работается, значит, как и должно, – не всегда гладко…

– У меня есть такое понятие – «пошла – не пошла». Лепишь, лепишь – не идёт. Плюнешь, накроешь, займёшься чем-нибудь другим. Потом открываешь: «Что натворил, что тут накуролесил…». Переделываю. Увлекусь – и опять работаю допоздна. Сейчас-сейчас, ещё чуть-чуть… Наутро приходишь – всё это «чуть-чуть» сдираешь и лепишь заново. Но это обычное явление. Такое отношение к своему делу присуще всем художникам. Понимаете, глаз привыкает к работе и, как говорится, замыливается. Делаешь, упёршись в одно, – вроде всё хорошо. Отошёл – и увидел: не то… Деталь поправил, а в целом кое-что упустил.

– Устаёте…

– Работа над обычной скульптурой – это часа четыре непрерывного труда, потом перекур. Физическая усталость приходит в первую очередь. Уже и ноги не всегда выдерживают такую нагрузку, и руки болят. Устают глаза, мозг устаёт: пляшешь вокруг скульптуры целый день… Видите, стоит парень ростом два с половиной метра. Ему нужно и нос слепить, и ботинки. Эти прыжки вокруг него отнимают много энергии и сил. Сейчас я работаю в специальном скульптурном пластилине (очень прочный материал), и, хотя он требует большего напряжения, чем глина, с ним проще: ему не нужен уход. Для не очень больших скульптур лучше материала не найти. Глину каждый раз по окончании работы надо смачивать, накрывать драпировками, потом целлофаном. Когда снимаешь драпировку, можно в работе, пусть чуть-чуть, что-то нарушить. А если предстоит куда-нибудь уехать, за время отъезда всё может просто засохнуть.

– Когда и где выставляли свои скульптуры в последнее время?

– У меня была целая череда выставок – всероссийских, зональных, тематических, областных. Девять лет назад в Выставочном зале в Туле прошла моя персональная выставка, где я представил небольшие творческие работы. То, что вы здесь видите, – малая часть того, что у меня сделано. В эти же годы был выпущен ряд монументальных произведений. Сейчас в Доме Дворянского собрания экспонируется выставка «Грехи и заповеди». Кстати, это первая моя серийная работа. Порой задумываю сделать небольшую серию, но останавливаюсь на двух, может быть, трёх скульптурах. Иногда вместо серии выдаю лишь одно произведение. Просто чувствую, что нельзя здесь сделать «сезон первый», «сезон второй». Не смог, например, «выдавить» из себя больше двух «Городских мотивов». Один из них, видите, здесь.

– А в «Грехах и заповедях» – 17 скульптур…

– Я как очумевший работал над десятью заповедями и семью грехами. Сделал эту серию меньше чем за год. Вот сейчас подумал: почти год все мои мысли по дороге в мастерскую и из неё (как я говорю – на «стоянку» и со «стоянки») были об этих заповедях. Только ими тогда жил…

– Правда, что некоторые коллекционеры собирают именно ваши скульптуры?

– Да, мои скульптуры представлены в их собраниях, расположены в интерьерах их домов и парков. Среди тех, у кого есть мои работы, – некоторые очень известные личности. У частных коллекционеров в Москве и Подмосковье находятся восемь моих работ. Чуть меньшее количество – в частных коллекциях за рубежом.

– С одной стороны, это замечательно. С другой – произведение, находящееся в собственности частного коллекционера, мало кто увидит.

– Вы правы. А уходят при этом самые хорошие…

– Не жалеете об этом?

– Я остываю к тому, что сделал. Причём сразу. Мне кажется, у всех художников так. У меня во всяком случае – именно так. Самое интересное – сам процесс, когда ищешь, мучаешься; страдаешь, если не получается, и радуешься, если всё удаётся. А результат – не волнует. Всё закончено – интерес ушёл.

– Есть что-то устоявшееся, что заставляет процесс начаться? Увиденное, услышанное… Идея…

– Устоявшееся – это внезапность. Да, что-то увидел, что-то в голове вспыхнуло… Никогда не угадаешь, что вспыхнет. Раз – и произошло. Сел, нарисовал – и отложил. Время прошло – вспомнил: что-то тут интереснее у меня было. И пошло, пошло… Лёг спать – и всё равно думаешь об этой работе. Так почти всегда.

– Динозавр у вас появился именно так?

– Нет, с «Тёщей» не так, уже не раз рассказывал об этом. Во дворе экзотариума должна была стоять скульптурная группа из взрослых динозавров и их детишек – так было решено первоначально. А потом там организовали площадь, срезали угол… И «Тёща», поставленная в 1989-м, осталась незавершённой: настали тяжёлые времена, о которых мы уже упоминали. Надписи, которые собирались сделать из меди, заменили на картонные.

– Вам важно мнение людей, которые смотрят ваши работы?

– Знаете, нет. Мне всё равно, кто что скажет. Моя работа – выражение моей точки зрения. Но к мнению коллег прислушиваюсь. Нельзя же вариться в собственной банке.

– Бывают от них замечания, пожелания?

– У нас проходят обсуждения. «Здесь можно было бы так», – говорят коллеги. Можно. «А вот здесь можно так». И так тоже можно. Нормальный взрослый человек, занимающийся искусством, никогда не скажет: «А я бы сделал вот так»…  

– Меняете что-то в работах после таких обсуждений?

– Послушал, услышал, понял. Но дело в том, что мы работу смотрим уже на выставке. А в мастерскую я, особенно сейчас, никого не пускаю. Когда леплю, ни с кем не советуюсь. Если придут и скажут: «А у тебя рука не в ту сторону, а у тебя локоть выше, а глаз кривой», то я и сам это вижу. Когда скульптура стоит на выставке, там не придерёшься: так оно задумано – так оно и есть.

– Утром желание идти на работу есть всегда? Или бывает – нет, сегодня отдохну.

– Не бывает. Но мы с вами разговариваем, когда ещё продолжается дачная пора, поэтому есть «прогулы». А осенью, зимой я всегда здесь. Моё нахождение в мастерской – это не работа. Это образ жизни. Я не могу на вопрос, куда пошёл, ответить – на работу. Я на работу не хожу. Я хожу в мастерскую.

– И так всё время? Исключая 1990-е…

– Нет. Около двух лет я работал форматором. Этим тоже в своё время, как говорится, зарабатывал на жизнь, потому что гонорара у меня не было. Форматор – это тот, кто переводит работу в другой материал: из пластилина, из глины – в гипс. Я должен скульптуру заформовать гипсом. Потом гипс разобрать, прочистить, снова собрать и залить в него нужный материал. Я и другому очень многому научился за эти два года. Они не прошли для меня даром. После этого я перешёл в молодёжное объединение Союза художников. Появился гонорар. Потом вступил в Союз художников России. Другой гонорар… Приятно.

– Восстанавливаетесь как?

– По-разному. Иногда просто плюхаюсь на диван, иногда с собаками играю, китайскими хохлатыми. Сейчас из трёх осталась одна. Когда их было три, они не знали, что такое поводок, и многие соседи по двору на меня за это обижались. Потому, чтобы никого не расстраивать, я выходил с ними гулять в пять утра. Разумеется, домой после прогулки не пойдёшь, чтобы лечь досыпать, и я шёл в мастерскую. О восстановлении как-то не думал. День начался, работа идёт – что ещё надо? Порой возвращаюсь из мастерской, со «стоянки», и думаю: хороший был сегодня день или не очень? Да вроде ничего. И уже хорошо. А если что-то решил удачно, придумал что-то свежее – вообще одно удовольствие. Постоянная работа радует. Кстати, никогда не занимался чем-то одним. У меня и сейчас два эскиза заказных и несколько творческих. Творческие – это не просто выставочные работы. Это работы, требующие душевного выплеска. Без него невозможно.