Михаил Блейхер. Художник, влюблённый в жизнь

Наталья ПАНЧЕНКО

Фото: Елена КУЗНЕЦОВА

«Человек с фонарём». Так называется выставка полотен Михаила Блейхера, открывшаяся в Выставочном зале в Туле и приуроченная к юбилею мастера – живописца, графика, члена Союза художников России, преподавателя отделения живописи Тульского колледжа искусств имени А. С. Даргомыжского. В экспозиции представлены более 100 работ, выполненных художником за более чем 40 лет. Сегодня «Тульские известия» встретились с Михаилом Иосифовичем – глубоко лиричным живописцем, мудрым, ироничным и бесконечно любящим жизнь философом.

– Михаил Иосифович, выставка, которую вы назвали «Человек с фонарём», открывается полотном с одноимённым названием. Кто это – «человек с фонарём»?

– В первую очередь – я сам. При этом я не считаю себя тем, кто несёт людям свет. Было бы очень самонадеянно так думать. Но человеком, желающим найти дорогу хотя бы для себя, вполне могу называться. Фонарь в широком смысле слова – помощник в пути, в поиске истины. Когда надо было придумать, как назвать выставку, я решил, что такое название подойдёт. Правда, с одной стороны, оно предполагает более глубокий смысл, чем тот, что представлен моими работами. С другой стороны – я не делал выставку «под название».

– Что для вас лично стало таким «фонарём» – помощником в пути, в поиске истины?

– «Фонарь», если иметь в виду мой, громко сказано. А вот «фонарик» у меня, конечно, есть. Это моя любовь. Любовь к жизни, к тому, чем я занимаюсь, к людям… Это тот негасимый свет, который помогает мне ориентироваться во всём. Я люблю многое, и оно доставляет мне бесконечную радость, которой я хочу поделиться…

– Судя по вашим полотнам, наибольшее удовольствие вы получаете от общения с природой. Не случайно, наверное, на выставке так много пейзажей…

– Да. Люблю природу. И пейзаж – мой любимый жанр. Но виды, красивые в общепринятом смысле слова, не вдохновляют меня на создание картины, или этюда, или рисунка. Знаю, что получится просто открытка. А вот найти красивое в «обычном», неброском, неярком – это уже серьёзная задача. И очень интересная. Вот, собственно, её я и решаю. Ищу во всём настоящую красоту. И этот поиск, особенно когда он увенчается успехом, доставляет мне огромную радость. Я как-то пришёл в восторг от пятен на старом асфальте. На нём, растрескавшемся от времени, невидимая рука природы создала такие рисунки… Я даже было задумал серию работ на эту тему.

– Красота для вас – неожиданные ассоциации? Новые смыслы?..

– Знаете, красота сама по себе, ассоциации – сами по себе. Бывает, задаёшь себе вопрос: «А почему именно это привлекло твоё внимание?» Вот идёт художник по лесу, проходит 5-7 км и останавливается перед каким-то деревом. Да он прошёл уже мимо сотен, если не тысяч, подобных деревьев. Чем привлекло его именно это дерево? Что остановило художника? И так в любом аспекте жизни. Почему из множества лиц, движущихся навстречу, художник выхватывает одно? Потому что оно его чем-то удивило, взволновало. Он может сразу и не ответить – чем именно. Для меня поездка в метро – всегда подарок. Навстречу движутся сотни лиц, сотни характеров… Я жаден на эти зрительные впечатления. И вовсе не обязательно, что моё внимание привлечёт лицо незаурядное. Может быть и наоборот. Но это лицо обязательно должно быть волнующим… Что и делает его красивым.

– Вы увлеклись пейзажем, ещё будучи молодым художником?

– Я увлёкся им в детстве. Когда в Туле открылась Детская художественная школа, мой папа привёл меня туда учиться. Кстати, я оказался в первом наборе и, соответственно, в первом выпуске этой школы. Мне было лет 13-14. Хорошо помню, что сначала пейзаж давался мне очень тяжело. А если совсем откровенно – никак не давался. Правда, сейчас, разглядывая свои детские работы, думаю, мне не давалось ничего. Но кто-то хвалил, и это придавало сил. Я просто очень любил пейзаж, и постепенно он начал у меня получаться. А предпочитал я писать его на пленэре. Каждую такую работу, небольшую имею в виду, старался закончить прямо на месте. Но в зрелые годы что-то во мне изменилось, и я захотел от пленэра «убежать». Чтобы переварить, пережить увиденное. И уже много лет в мастерской делаю новую работу на основе пленэрного этюда.

– Пишете пейзажи не только маслом?

– Я много лет писал их только акварелью, это была моя любимая техника, и на выставке есть несколько таких работ. Сейчас пишу маслом, акварелью или делаю рисунки – графику.

– Как определяете, что будете писать маслом, а что – рисовать карандашом?

– Бывает, начинаю маслом, а потом прихожу к выводу, что это должна быть графика. Был такой замечательный владимирский художник Борис Французов (1940-1993), один из ведущих российских графиков последней трети XX века. Я был удивлён, когда узнал, что эскизы для своих чёрно-белых гравюр он делал красками. Поэтому, когда смотришь на его работы, создаётся ощущение присутствия в чёрно-белой вещи – цвета. Это один из элементов настоящего волшебства, так характерного для настоящего искусства. Этот элемент и определяет, чем будет написана картина, или этюд, или натюрморт…

– А пейзажей на выставке больше зимних…

– У меня их вообще больше. Летний цвет – зелёный – самый трудный для художников. Это не моё мнение, это объективно. Я больше всего люблю зиму. Мне её легче писать. В зимнем пейзаже присутствуют лаконизм, ясность, чистота. Это графика, выходящая в сферу живописи, перерастающая в неё. Едва уловимые чёрно-белые оттенки – самое интересное. Но другие времена года я тоже, как видите, изображаю. Скажу больше: в последнее время меня привлекает не пейзаж даже сам по себе, а возможность с его «помощью» намёками, иносказаниями выйти на другие темы, отчасти, я бы сказал, притчевые. И у меня такие работы представлены. Я иду по дороге в поле. Рядом бежит моя собачка, которой тогда уже не стало. У меня с ней два пейзажа, и везде она убегает… Это моё прощание с моим преданным другом…

– У вас много работ и в жанре анималистики. Животные привлекают вас, судя по ироничному их изображению, похожестью на нас? Или нашей похожестью на них?

– Наверное, и то, и другое. Кстати, их, как и людей, нужно открывать. В какой-то момент я открыл для себя верблюдов. Они удивительны: у них такие выразительные глаза – с ресницами размером с человеческий палец. Очень красивые животные. Хотя кто-то может сказать о них – «безобразные». Помните «Стихи о разнице вкусов» Владимира Маяковского?

       Лошадь

          сказала,

             взглянув на верблюда:

       «Какая

          гигантская

             лошадь-ублюдок».

       Верблюд же

          вскричал:

             «Да лошадь разве ты?!

       Ты

          просто-напросто –

             верблюд недоразвитый».

Это ещё и к вопросу о красоте, о которой мы говорили. То, что большинство людей называет красотой, скорее, красивость. Красота – гораздо больше и шире. В ней должна присутствовать духовность. Возвращаясь к нашим верблюдам, скажу: у меня есть небольшая серия об этих животных. А на выставке представлен один рисунок.

– Среди животных, которых вы пишете, есть и коты…

– Это вы о Якове, спускающемся по лестнице? А обратили внимание, что, как в пейзажах, так и в работах, изображающих животных, у меня присутствуют в качестве символов окна, двери, лестницы?  

– Заборы…

– Да, и заборы. Я даже, знаете, где-то написал однажды, перефразировав Евгения Евтушенко: «Забор в России – больше, чем забор». Пространство и время – это то, с чем работает художник. Время проявляет себя в живописи трудно, но проявляет. И, передавая мгновение, художник пытается изобразить больший промежуток времени. Глаз движется по картине – и она раскрывается. Иногда в несколько секунд, иногда – минут. Вот человек в комнате – одно пространство. Подходит к окну, к двери – за ними другое пространство. Чтобы его увидеть, нужно время. Чтобы туда пройти, нужно дополнительное время. Картина, на которой показан кот, спускающийся по лестнице, называется «Лестница кота Якова». Помните сюжет из Библии? Яков уснул, и ему приснилась странная таинственная лестница, уходящая в небо. Какие-то ангелы по ней спускаются, какие-то поднимаются… Библия не объясняет этот сон. Но, если попробовать дать общее объяснение, можно просто сказать: наша жизнь – своего рода лестница, по которой мы не только ходим вверх-вниз. Иногда мы застреваем на ней, иногда падаем с неё… Иногда хотим подняться выше, но – нет, достигли потолка… А тут я просто зашёл в подъезд, где у меня мастерская, и увидел этого кота. Какая потрясающая, подумал, символика. Кот спускается в подвальное помещение… Встреча этих пространств – почти волшебная вещь. В реальности они несовместимы, а в картине – пожалуйста.

– Почему вы по окончании художественной школы не поехали поступать в художественное училище? Решили учиться в Тульском политехническом институте (сейчас университете) на строительном факультете…

– Это было, наверное, своего рода малодушие. Мои родители – люди военного поколения, и они очень боялись, что я как художник не смогу состояться. Они меня просто уговаривали, чтобы я приобрёл какую-то надёжную специальность. Окончив наш политехнический, я год отработал инженером и всё время чувствовал, что это не моё, что я не на своём месте.

– Поэтому решили поступить в Ивановское художественное училище?

– Да, сейчас оно носит имя Марка Малютина. Учился с огромным удовольствием. Это были, как я говорю, четыре года счастья.

– Во время «четырёх лет счастья» кто из русских и зарубежных живописцев оказался вам близок? По настроению, технике, смыслам…

– Многие. Русская школа пейзажа прекрасна. Я затрудняюсь назвать одного-двух авторов, поскольку это будет, наверное, несправедливо по отношению к остальным. Но ближе всех мне, наверное, Исаак Левитан. Хотя есть художники более скромные и при этом тоже хорошие. Например, Витольд Бялыницкий-Бируля (1872-1957) – живописец-пейзажист. И таких много. Когда я бываю в музеях, бегаю от картины к картине – и мне почти всё нравится. А бывает так, что в какой-то момент кто-то начинает нравиться больше, что означает: я стал просто находить ответы на свои вопросы и открывать незнакомое в знакомом. Мне всегда нравились и классика, и современные художники. Я и авангардные направления люблю.

– По окончании училища…

– По окончании училища, получив специальность «промышленная графика», приехал по распределению на комбинат торговой рекламы в Туле. Торговая реклама – это увлекательно, очень интересно, но – опять не моё. Реклама требует очень большой оперативности, а я на тот момент не был готов мгновенно выдавать результат. Поработав немного, я с комбината ушёл.

– Трудно вам давались поиски себя…

– Действительно трудно, но это удел многих. Я много где поработал. Был и свободным художником. А сейчас уже 23 года преподаю в Тульском колледже искусств имени А.С. Даргомыжского. И мне спокойно: я нашёл своё место.

– Результатом поисков и стали те порядка 140 картин, что представлены сегодня в Выставочном зале…

– Я не собирался столько показывать. Но желание поделиться некоторыми работами перевесило, потому что я не делаю персональные выставки каждый год. А вообще – как у человека должно быть своё пространство, так и у картины. Полотна гораздо лучше могут говорить, если их меньше. В толпе, когда разговаривают все, получается шум, гвалт. А должен звучать хор… 

– Но выставка юбилейная – как не показать всё, что хочется? Здесь то, что написано за более чем 40 лет?

– Если быть точным – за всю мою жизнь. Знаете, у меня есть картина, которую я пишу уже больше 40 лет, и она до сих пор не закончена. Раньше я, смешно сказать, поражался: как, думал, Александр Иванов мог писать «Явление Христа народу» 20 лет? А Виктор Васнецов работал над «Богатырями» вообще 27... Я «превзошёл» великих в этом плане. Хотя тут, наверное, вовсе не трудно превзойти – я не качеством их превзошёл, не глубиной замысла… Понимаете, рождается вещь, и сначала всё хорошо. Потом чувствую – нет, она меня не устраивает. Я её откладываю, возвращаюсь, делаю что-то и – не могу закончить. Думал показать на этой выставке, но…

– Не могу не спросить о манере письма. Глядя на ваши полотна, не скажешь, что у них один автор…

– Есть художники очень цельные. Одному 20 лет с небольшим, и он уже нашёл свой стиль. А меня, повторю, привлекает многое. Но моя манера письма всё-таки читается. Хотя я не преследую цели быть узнаваемым в каждой работе. Другое дело, когда речь идёт, например, о триптихе. У меня здесь размещена «Старая история», намекающая на Адама и Еву. Фрагменты этого полотна, которое, кстати, нельзя назвать иллюстрацией библейского предания, представляют собой бытовую сценку, где присутствуют мальчик и девочка, и созданы в одном стиле. Адам и Ева были сотворены взрослыми, да. Но по сознанию, мироощущению они, конечно, дети. Я всё думал, как показать своих героев. А потом пришла идея – показать Адама ещё по эту сторону забора, а Еву – уже по ту. И яблочки собрала. И змей воздушный детский летает…  Не могу не сказать, что после написания центральной части триптиха – «Яблоня» – до создания боковых частей прошло больше 10 лет. Я закончил работу к выставке.

– И всё-таки о стиле…

– Знаете, есть артисты одного амплуа, а есть – многоплановые: они и в комедии блистают, и в трагедии нет им равных. И я бы не утверждал, что одни лучше, другие хуже. Они прекрасны каждый в своём. Не могу сказать, что у меня широкое амплуа, но мои интересы достаточно, уже говорил, разнообразны. Я не пишу исторических картин, но я очень люблю историю. У меня техническое образование, но индустриальный пейзаж у меня представлен пунктиром. Иногда думаю о нём: как же красиво. Но не пишу: не моё. Придёт кто-то другой и напишет его лучше, чем сделал бы это я.

– Во многих ваших полотнах проглядывает улыбка, во многих – присутствует, с большей или меньшей силой, ирония…

– Ирония, безусловно, в моих картинах присутствует. Улыбка – тоже видна в большей части. Но есть работы, которые написаны с болью. Может быть, она не так сильно чувствуется, потому что я стараюсь не перекладывать её на зрителя. Хотя всем известно множество великих картин, рассказывающих о трагических вещах, и мы их авторам благодарны. Но такой подход – не мой. Тем не менее, я знаю: внутреннюю боль художника внимательный зритель всё-таки ощутит. Она звучит иногда сама по себе, или её просто невозможно спрятать. А кроме того, я понимаю, что, если подходить к полотнам с этой точки зрения, боль можно увидеть везде. Какая красивая зима, говорят мне, на этом полотне… Но она безлюдна… Что на это ответишь? Закон диалектики – единство и борьба противоположностей.      

– Видите вы среди ваших учеников продолжателей своего дела?

– В прямом смысле – нет. И не надо. При этом продолжателями нашего общего дела могу назвать всех своих ребят. Хотя не все они станут художниками. Я вообще думаю, что нужно учить студентов не столько письму – они его сами освоят, сколько жизненной позиции. Своим ученикам я, например, читаю стихи, многие наизусть. Рассказываю легенды, предания, потому что они очень интересны и поучительны… Главную свою задачу вижу в том, чтобы сохранить в моих учениках любовь к искусству и ощущение добра и света, которое они получают, учась в нашем колледже. Во всяком случае, я очень стараюсь, чтобы было так.