Реставратор Виталий Шмелёв: Ценна любая вещь

Наталья ПАНЧЕНКО

Фото: Геннадий ПОЛЯКОВ

1 июля реставраторы нашей страны отмечают свой профессиональный праздник. Он был учреждён Комитетом по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры в 2006 году по инициативе Союза реставраторов Петербурга. Выбор даты объясняется тем, что 1 июля 1945 года в Ленинграде (ныне Санкт-Петербурге) были созданы архитектурно-реставрационные мастерские. Главной задачей работавших в них специалистов стало восстановление памятников архитектуры, разрушенных в годы Великой Отечественной войны. Накануне праздника «Тульские известия» встретились с сотрудником музея-заповедника «Куликово поле», реставратором высшей категории Виталием Шмелёвым. Этот мастер за много лет работы в области реставрации металлических предметов пришёл к выводу, что главное – «не красиво сделать, а правдиво сохранить».

– Виталий Николаевич, ваш путь в профессию начался в 1987 году, когда вы стали участником Верхнедонской экспедиции. Насколько это событие оказалось для вас случайным?

– Я действительно попал в экспедицию случайно, хотя уверен, что случайностей не бывает. При Дворце пионеров в Новомосковске, где я живу, был туристический клуб «Поиск». Я участвовал в нём чуть ли не с пятого класса. Вскоре буквально за дверью появился ещё один клуб – «Юный археолог». Во время турпоходов я видел, как по полю ходят поисковики и иногда находят какие-то предметы старины. Во мне, видимо, уже тогда сидел интерес к поиску таких предметов. И когда открылся «Юный археолог» – а руководил им Олег Заидов, под началом которого я потом стал работать, – мой приятель сказал: «Слушай, там археологическая экспедиция готовится на Куликово поле, народ ищут. Поедешь?». Осенью мне должно было исполниться 16 лет (я становился вполне себе взрослым парнем), и, уточнив у приятеля, надолго ли едем, – уезжали на месяц (так долго я дома ещё не отсутствовал) – сказал: еду. Нас ждали 30 дней жизни в палатке. Романтика! Начали трудиться не берегу Непрядвы землекопами. Работали – как одержимые. Были и «бульдозерами», и «экскаваторами». Отдыхать тоже успевали: купались в Непрядве, загорали, вечерами собирались у костра. С питанием, правда, было не особо – макароны, каша, редко какая-нибудь вкуснятина перепадёт. Но юность не обращает на это внимания (с высоты прожитых лет вспоминаю просто как факт). Всё было необыкновенно, всё нравилось. Наше трудолюбие и ответственность не остались незамеченными, и мне – похвастаюсь – предложили в экспедиции задержаться. Нужно было всё помыть, привести в порядок палатки, тенты, а ещё разобрать находки. Я влюбился в свою работу. Кроме того, в этой экспедиции я подружился с нашими археологами, они тогда были студентами, и мы работаем вместе уже не одно десятилетие. Такая вот «случайность».

– В 1991 году вы были призваны в армию…

– Да, служил на флоте в Североморске на большом противолодочном корабле. Весной 1993-го демобилизовался, пришёл опять на раскопки и весь год ездил с разведочными экспедициями по Тульской области. После этого Владимир Петрович Гриценко предложил мне войти в состав Тульской археологической экспедиции, которую он возглавлял, уже официально.

– Специального образования тогда не получили?

– Я мечтал стать археологом, а учиться – пока так всё устраивало. И тут ребята – мы как-то сидели у костра – говорят: слушай, ты там с Олегом Заидовым пытаешься какие-то железки реставрировать, а нам такие специалисты очень нужны. Никаких роликов тогда в интернете не было, чтобы чему-то научиться хотя бы дистанционно. И в одной из экспедиций, а проходили они под патронажем Государственного исторического музея, наш начальник Михаил Иванович Гоняный сказал: «Шмелёв, давай-ка на учёбу в Москву – в ГИМ, к Владимиру Ширякову», а Ширяков тоже участвовал в нашей экспедиции. И я приехал в реставрационные мастерские на учёбу. Здесь мне показали, какие методики можно использовать для реставрации металлических изделий, как работать с микроскопом, расчищать с его помощью цветной металл…  Так опыт постепенно и приходил. Вскоре меня в составе нашей экспедиции перевели в лаборанты. Я рос-рос – и в 1998 году стал заведующим отделом реставрации и консервации всех фондов нашего музея-заповедника.

– Сколько времени вы учились в мастерских?

– Постоянно. Приезжал на стажировки. Первые были особенно важными: закладывались основы профессии. Потом пытался во Всероссийском художественном научно-реставрационном центре имени академика И.Э. Грабаря поучиться. Мне очень нужен был опыт. Я жаждал в учителя людей с руками, с головой, с разными методиками реставрации металлических изделий. У каждого из них – свой подход к предметам: кто-то вычищает их до металла, кто-то снимает только поверхностные загрязнения, а кто-то доходит до патины – поверхности между коррозией и сохранившимся металлом, которая образуется на поверхности изделий под воздействием окружающей среды.

– И до какого слоя очищаете сейчас вы?

– Всё зависит от предмета. Но обычно дохожу до патины. И хотя рецептов вечного сохранения изделий нет, зато есть проверенные методы их обработки и собственный опыт, позволяющие приостановить разрушительные процессы. Бывает, что при раскопках, или при перевозке, или ещё по какой-то причине у предмета отваливается какой-то кусочек. Если этот кусочек теряется, а такое возможно со временем, мы предмет реконструируем. Если подлинная часть сохраняется, подклеиваем её. Тогда я в паспорте пишу – клей использовался такой-то. Это делается для того, чтобы при необходимости другой реставратор смог предмет «расклеить» и провести с ним новые операции. Обратимость – один из ключевых принципов современной реставрации. А бывает и так, что предмет после реставрации теряет свою естественную поверхность. Особенно это касается изделий из чёрного металла. Тогда мы приступаем к их продолжительному лечению. И всегда вопрос о том, как поступить в том или ином случае, мы обсуждаем всем коллективом на реставрационном совете. Так происходит везде: в Эрмитаже, в ГИМе, в Институте реставрации… А решение заносится в протокол и в программу реставрации предмета.

– То есть восстанавливаете изделия…

– Тут столько нюансов. Как, например, должно выглядеть серебро XII века? Когда его извлекают из почвенных пластов, оно или чёрное, или деформированное. Кто-то чистит такие изделия до металла, возвращая им серебряный цвет, кто-то, наоборот, старается сохранить историзм. То же самое с предметами из бронзы. Я где-то вычитал такое выражение – «поцелуй времени». Патина, мы о ней говорили, – это и есть тот самый «поцелуй», который я теперь всегда стремлюсь сохранить. Именно он подчёркивает историзм, уникальность предмета и даже, если хотите, его красоту. У нас недавно состоялась выставка, где мы представили саблю с бронзовой гардой. Гарда – это часть эфеса клинкового холодного оружия. Она защищает кисти рук от удара противника и предотвращает их соскальзывание на собственный клинок. К слову, название предмета происходит от французского garde – «охрана». Так вот одна сторона гарды сохранилась изумительно. Когда я её под микроскопом расчистил, все ахнули: «Это что, камень какой-то?». У неё яркий, насыщенный цвет, гладкая поверхность. А другая сторона гарды подразбита, с утратами. Но сохранить её мне всё-таки удалось. Экспонировали гарду, естественно, красивой стороной. Так что «поцелуй времени», каким бы он ни был, пусть с утратами, я сохраняю и требую того же от моих сотрудников.

– А когда вы получили академический диплом?

– Если вы имеете в виду диплом университетский, то его у меня не было. Я, повторю, с десяток раз ездил учиться в ГИМ, и там мне через некоторое время предложили аттестоваться, то есть получить квалификацию. Я должен был подготовить паспорта на шесть предметов – описать эти предметы до реставрации, сфотографировать, затем фотографировать их в процессе реставрации, и, отреставрировав, снова сфотографировать. С моим научным руководителем Владимиром Ширяковым мы составили программу мероприятий (работ) по каждому предмету, я выполнил её и в 1995 году получил третью квалификационную категорию. Позже, в 2003-м мне была присвоена сразу первая, а в 2015 году – высшая категория. Позднее я получил диплом в Академии переподготовки работников культуры.

– Создаётся впечатление, что всё шло у вас гладко. Были ли моменты, когда что-то не «желало» получаться?

– Недавно я участвовал в научной конференции в Государственном институте реставрации в Москве. Мероприятие было посвящено Марине Сергеевне Шемаханской – «царице», как её иногда называли. И это действительно была звезда мирового уровня в области реставрации, будущий мой научный руководитель. Те, кто занимался реставрацией металла, знают её, потому что её методические рекомендации сыграли огромную роль в жизни многих реставраторов, в том числе в моей. Познакомил меня с ней Александр Вадимович Григорьев, потрясающий археолог и реставратор, тоже уже, к сожалению, ушедший из жизни. У меня как раз в то время случилось какое-то топтание на месте. Встретившись с Мариной Сергеевной, я попросил её стать моим научным руководителем. Она отказалась, правда, дала номер своего телефона. А вскоре я получил в реставрацию потрясающее ожерелье XI века, из Прибалтики. Состоящее из 124 различных предметов на большой дуге, весящее 610 граммов, выполненное из цветного металла, оно «пугало» меня одним своим видом. Я решил проходить аттестацию именно с ним. А с чего начать, понять никак не могу. Приехал к Марине Сергеевне. Сказал, что собираюсь расчищать изделие кислотой. Она мне – никакой кислоты! И после этой встречи согласилась стать моим научным руководителем, сказав: «Не бойся. Начинай работу хоть с середины, но собирай так: достал колечко, бубенчик, подвесочку – приводи их в порядок и переходи к другому, то есть иди от обратного». Я буквально за два месяца справился с реставрацией этого ожерелья. Причём в то же время занимался и другими работами для получения аттестации. А вы говорите: «гладко»… А бывают предметы, которые к себе не подпускают.

– Как вы тогда с ними поступаете?

– С каждым разговариваю. Как врач с пациентом. Постараемся, говорю, тебя подлечить – будешь всех собою радовать. И он начинает ко мне прислушиваться.

Но у меня, как у каждого медика, тоже есть свой скелет в шкафу. Когда я только начинал как реставратор, многого не знал. Я и в кислоту опускал изделия и держал в ней подолгу, чтобы очистить их, и чистил до такой степени, чтобы коррозии вообще не было на поверхности… Такая, с позволения сказать, «чистка» часто изделие уродует и впоследствии убивает. Сейчас я прекрасно это понимаю. Теперь лечу грамотно.

– Одним из инструментов вашей работы, как недавно узнала, стали иглы дикобраза…

– Эти красивые иголочки я увидел в вазе у своей сотрудницы и – с её разрешения, конечно, – приспособил под свои нужды – использую для расчистки предметов. Вскоре, возможно, и другие реставраторы будут пользоваться этими иглами. Чем они хороши? Нажимаешь ими на поверхность изделия, например, медного, латунного, бронзового, – и никаких повреждений. Не скажу, что это универсальный инструмент, но мне с ним работать нравится. Уже начал думать, как можно иголочки эти загнуть так, чтобы подбираться ими к не очень удобным местам расчистки. Может быть, скоро получится и инструменты из игл дикобраза сделать.

– Когда вы стали этими иглами пользоваться?

– Зимой. В марте возил их в Казань показать коллегам-реставраторам. Они впечатлились. Тут же стали искать в интернете, где их купить. А я беру иглы в Тульском экзотариуме.

– Вы находите предметы из разных эпох. Можете определить, изделие какого периода перед вами?

– Возраст женского украшения примерно назвать могу, потому что у меня уже большая насмотренность. Если предмет найден археологами, спрашиваю, из какого он региона, района, какие ещё изделия с ним нашли…  Много вопросов задаю. Из экспедиций привозят в основном керамику, которая может быть взята из многослойного памятника, где «перемешались» несколько эпох. В таких случаях установить время изготовления предмета бывает достаточно сложно. Сегодня подошла ко мне наша сотрудница с большими пуговицами в руках и спрашивает, какого они могут быть возраста. Исходя из моего опыта, говорю, это вещи XVII-XVIII веков. Они помпезные, дутые, с позолотой. Скорее всего, были в одеяниях монахов.        

– Самый старый предмет, с которым вам приходилось работать?

– Совсем недавно наши археологи нашли серп эпохи Бронзового века, это 2,5-3 тысячи лет назад. Не скажу, что патина на нём прекрасная, но я её сохранил. Сейчас у меня в коробочке лежит украшение I-II века, ажурное, как паутинка. Как такие вещи тогда делали?.. Из древних предметов попадаются мечи, фрагменты доспехов, наручи, шлемы, топоры, копья. Копья бывают в длину по 60-70 см, не обманываю. Бывают бытовые предметы I-VII века. Иногда они идут целыми сериями, как, например, ножи 90-х годов. Я расчищаю их с восхищением и особенно радуюсь, если нахожу на них клейма – завиточек, орнамент, символ… А клейма на мечах – это уже почти правило. Далёкий мастер изготовил предмет и оставил на нём своё имя. Чувствуя свою причастность к открытию и вдохновляюсь всей этой красотой. Кстати, ваш покорный слуга – первый, кто расчищал клейма на наших музейных древнерусских мечах.

– Согласны с мнением, что чем древнее вещь, тем она ценнее?

– Обычно восторгаются предметами III-II веков до нашей эры. Но бывают удивительные изделия и, допустим, XVII века. На мой взгляд, ценность предмета складывается, если можно так сказать, из времени его изготовления и искусства мастера. А вообще – любая вещь для нас ценна. Уже хотя бы потому, что она сохранилась и была найдена. Как подумаю: а сколько предметов ещё не открыто и разрушается; а вдруг мы их никогда не найдём и они исчезнут со временем?..

– Что вам нравится реставрировать больше всего?

– Самое интересное для меня – реставрация обычных древнерусских черешковых ножичков с Куликова поля: они здесь очень хорошо сохранились.

– Можно назвать их вашими любимыми предметами?

– Можно, но мне ещё нравится делать кресала – инструменты для высекания огня, особенно фигурные, сложные. Очень нравится приводить в порядок механизмы. Как-то в работе была у меня древнерусская бритва, такой примитивный складной ножичек. В своё время я не смог вернуть ей подвижность. А когда мы делали большую экспозицию предметного ряда в Моховом, этой бритве, которую, чего греха таить, я сделал тогда на троечку, просто сказал: погоди, я всё-таки тебя открою. Долго с ней возился: у неё интересная лезвийная часть – с вывертом. Сейчас эта бритва экспонируется в Моховом. В общем, предметы, скрывающие в себе что-то, не сразу поддающиеся реставрации, мне нравится восстанавливать больше всего. Такими загадочными изделиями бывают бубенчики. Начинаешь их расчищать, а там – бусинка. Получаешь подарок с историей. Я всегда думаю: может, что-нибудь интересное ещё где-то спрятано для меня, где-то лежит, ждёт своей очереди, моих рук…