Сергей Овчинников: Художественная проза сложнее медицины

Бакари ГРДЗЕЛИШВИЛИ
Фото: Геннадий ПОЛЯКОВ

«Злой писатель не имеет права на многое», – уверен ­Сергей Овчинников, писатель, главный редактор альманаха «Тула» и врач. В новом выпуске рубрики «Книжная полка» Овчинников объясняет, почему отказался переиз­давать собственные книги, за что не любит Достоевского и как Ясная Поляна спасает провинциального интеллигента. 

Ясная Поляна как лекарство от безнадежности

– Ясная Поляна – это не просто географическая точка на карте. Как ощущается родиться в «литературной Мекке» России? Это дает чувство избранности или скорее ответственности?

– Ясная Поляна с 1996 года помогает чувствовать себя писателем. Тогда там начали проводиться писательские чтения. В 1994-м туда переехал Владимир Ильич Толстой – очень инициативный, способный, талантливый, умный человек. Когда я впервые попал на чтения, был потрясен. Такого внимания к писательскому труду, к самим людям, к личностям я больше в России нигде не видел. В Москве, конечно, есть слой интеллигенции, который уважает литераторов до сих пор, а в провинции этого уже давно нет. Поэтому Ясная Поляна в этом плане очень помогает.

– Выбор между пером и скальпелем: медицинский институт – это сознательный выбор будущего врача или отсрочка пути писателя? Как сегодня уживаются в вас эти две ипостаси – диагност тел и диагност душ?

– Я с четырех лет начал читать, перечитал всю щекинскую библиотеку и уже в 18 лет хотел заниматься литературой. Даже посылал рассказы в «Молодой коммунар», там тогда была литературная страница. Но в том, чтобы поступать в Литинститут, не был уверен: успешных писателей не так много, а семью хочется создать, детей кормить. Я решил: если из меня писателя не получится, буду врачом, а если получится – буду совмещать. Тем более что это не ново: Чехов, Булгаков, Вересаев, Григорий Горин – врачи.

– Медицина учит беспристрастности и точности. Помогает ли это в литературной работе? Может быть, появляется какая-то врачебная тонкость во взгляде на героев?

– Медицина – это во многом психология. Доброе слово лечит, а злое калечит. Даже если ничего не знать в медицине, а просто по-доброму поговорить с человеком – ему уже станет лучше. На 50 процентов это психология. И знание человека сильно помогает в литературе. Вот эта книга, – показывает на свою книгу «Пересечение судеб», – она написана именно взглядом врача на психологию крупного писателя, на творчество Цветаевой и Пастернака. А сейчас я написал продолжение – об Ахматовой и Гумилеве. В этом новизна – смотреть именно с медицинской точки зрения.

– Ваша жизнь – это путешествие по России: Калининград, Рязань, Владимир, Тольятти. Как эти города оставили след в прозе? Есть ли у вас «балтийский» или «волжский» текст?

– В Рязани я учился в медицинском институте и ходил по местам Паустовского, по Мещере. Очень люблю эти бескрайние сосновые леса, они подпитывали творческую энергию. Владимир – это прежде всего храмы и монастыри, русская культура. Кроме того, я поехал туда работать в деревню, потому что мне нужно было время понять: стоит ли заниматься литературой всерьез? В большом городе медицина захватила бы меня полностью. А там у меня оставалось время, чтобы принять решение.

– Вы автор не только прозы, но и афоризмов – «Разговоров с собой». Что для вас эта короткая, отточенная форма – отдельное искусство или эскиз для будущих больших произведений?

– Считаю отдельным искусством. Я учился на письмах Чехова, на его записных книжках и на дневниках Толстого – они записаны именно короткими вещицами. Мне нравится этот жанр, потому что у меня не хватает писательского дыхания на роман. Люблю короткие вещи. Но я пишу довольно острые политические афоризмы, меня из-за них иногда бьют. Поэтому давно не сдавал их в печать. Ближе к окончанию жизни, конечно, издам.

– Книги «Танюша» (2001) и «Жаворонок» (2004) – этап зрелости. О чем эти книги для вас сегодня? Как менялось их восприятие?

– В конце девяностых – начале двухтысячных у меня были мрачные предположения о будущем страны. Духовный упадок был сильный, и я, может быть, не до конца зрелый человек, не уяснил тогда истину: писать надо только с любовью. Если уж кого-то или что-то любишь – только об этом и можно писать, потому что только любовь дает настоящее понимание. Хотелось понять: где мы так сломались? Но некоторые вещи в этих книгах написаны без любви к героям. Поэтому я их сейчас не переиздаю.

– Что вы имеете в виду под «писать с любовью»? Какие писатели не пишут с любовью?

– Сорокин или Пелевин. Очень умные, подкованные ребята, полностью в постмодернистской парадигме. Но книги злые, и русский человек в их изображении – то негодяй, то извращенец. Мне это не нравится. Сразу видно, когда автор критически относится к герою, но можно ведь сделать это по-доброму, с улыбкой, как Шукшин или Казаков. А бывают злые писатели…

Провинция против столицы: где бьется пульс?

– Для вас важно разделение на «столичную» и «провинциальную» литературу? Где сейчас бьется пульс настоящей словесности?

– Провинциальные писатели почти все почвенники. А в Москве много западников, которые связывают свой успех с Западом.

– С 2001 года вы главный редактор альманаха «Тула». В чем миссия ре­гио­наль­ного издания в XXI веке – архив или стартовая площадка?

– В начале двухтысячных публиковаться было практически негде. Приокс­кое издательство рухнуло, гонораров не платили. Многие бросили писать. А мне хотелось – независимо от денег, и возникло чувство протеста: почему нас хотят растоптать? Я сотрудничал с московским издательством «Книжный сад», и мы сказали: давайте сделаем тульский альманах. Первый номер вышел крошечный, авангардный, мы собрались в музее Вересаева, посмеялись. На второй год пришло больше людей. Постепенно мы ушли от постмодернистского хулиганства к серьезным вещам. Сейчас у альманаха есть своя внутренняя мелодия. Последние два года тема очевидна – СВО.

– На что вы опираетесь как редактор, отбирая тексты? Ищете «тульский колорит» или качество?

– У нас печатаются лучшие российские критики: Лев Аннинский с текстом о Платоне, Валентин Курбатов (великолепный мыслитель), Алексей Варламов с очерком о молодом Булгакове. Я не публикую стихи о цветочках и бабочках. У каждого альманаха есть необъявленная тема.  каждого альманаха есть необъявленная тема. Сейчас это то, о чем не говорят в газетах. Например, Олег Хафизов пишет роман о Смутном времени. Я спросил: что подтолкнуло? У него родилась дочь, и он прочел, как толпа растерзала трехлетнего ребенка. Он захотел понять: откуда в человеческой душе такая жестокость, как она сочетается с умением прощать?

Я не вижу таких людей, как князь Мышкин

– На Тульской земле этот вопрос неизбежен. Толстой или Достоевский?

– Для меня однозначно Толстой.

– Почему?

– Я вырос на толстовских дневниках. Мне близки его мысли, образ жизни, любовь к земле и простым людям. То, что он был верующим. То, как он стал обходиться с православием, мне не нравится – нельзя бороться с верой своего народа. А Достоевский мне внутренне не близок. Ранние вещи – «Записки из мертвого дома», «Дневник писателя» – очень ценю. Но его художественные образы нежизнеспособны. Я не вижу таких людей, как князь Мышкин. Достоевский был больше философ, чем художник. Он создавал образы для иллюстрации идей, а не отталкивался от реальной жизни.

– Для вас вдохновение – это озарение посреди ночи или плановая работа?

– Я хожу с записной книжкой: увидел деталь, описание природы – запишу. Но работаю иначе. Просто утром пью кофе, сажусь и пишу. Художественная проза – это самое сложное, сложнее медицины. Я должен написать хотя бы страницу или отредактировать. Отталкиваюсь от героя, пытаюсь создать канву рассказа. Огромные электронные архивы: воплощается одно из ста, 99 уходят в отвалы.

– Над чем вы работаете сейчас?

– Только что закончил большой очерк о тульской литературе. Параллельно работаю над афоризмами. Недавно умерла мама, и я пишу о том, как на похороны съезжаются родственники, которые не видели друг друга. Как мы пытаемся понять друг друга, раздражаемся, как проявляется конфликт поколений.